Одинокий в толпе, одинокий среди мертвых и среди живых, одинокий наедине с самим собой. Более одинокое существо сложно сыскать во вселенной. Его собственная душа давно растворилась среди многих миллионов чужих, так что ее теперь не сыскать. Однажды его спросили – и не вспомнить уже, кто это был – зачем он убивал того или иного человека. Натужно вспоминалось – жажда крови, жажда мести, жажда… не быть одному. Хотя бы кого-то иметь не рядом – глубже, внутри себя. Чем дальше на отрезке времен стояла дата их смерти, тем глубже они были в черной дыре на месте его души. Он не помнит, кого и зачем, когда и почему. Есть пока только одно… - Спой мне, - просит, не приказывает он, закрывая глаза, сам не помня у кого, сам не зная почему. Кажется, не так давно была одержана победа – на стороне, где он воюет. Десять лет назад? Или десять дней назад? Слишком много сознаний влилось в него за слишком короткий срок. Иногда он смотрит на руки и не узнает рисунка, осознание запаздывает и не поспевает за взглядом. Это пугает. Не хочется терять остатки себя. «Слушаюсь, господин», - звенит далеко в его сознании. И тогда он вспоминает – великий вампир, Алукард. Потерянный в самом себе. Слова льются одно за другим, он их почти не узнает, но с каждым звуком приходят воспоминания. Да, авианосец. Да, приказ. Да, Интегра Хеллсинг. Да… В темноте склепа он тихонько подпевает, отстукивая каждый факт по подлокотнику и силясь его запомнить. Тяжело. Как же зовут эту девчонку, за которую цепляется его память? Тощая черноволосая жердь… «Неважно, мой господин, слушайте меня», - кажется, она пока не намерена теряться. «Это хорошо», - смыкает он веки. Это очень хорошо. Очень хорошо быть не одному. А музыка все льется. А песня все звучит.
Одинокий в толпе, одинокий среди мертвых и среди живых, одинокий наедине с самим собой. Более одинокое существо сложно сыскать во вселенной. Его собственная душа давно растворилась среди многих миллионов чужих, так что ее теперь не сыскать.
Однажды его спросили – и не вспомнить уже, кто это был – зачем он убивал того или иного человека. Натужно вспоминалось – жажда крови, жажда мести, жажда… не быть одному. Хотя бы кого-то иметь не рядом – глубже, внутри себя. Чем дальше на отрезке времен стояла дата их смерти, тем глубже они были в черной дыре на месте его души. Он не помнит, кого и зачем, когда и почему. Есть пока только одно…
- Спой мне, - просит, не приказывает он, закрывая глаза, сам не помня у кого, сам не зная почему.
Кажется, не так давно была одержана победа – на стороне, где он воюет. Десять лет назад? Или десять дней назад? Слишком много сознаний влилось в него за слишком короткий срок. Иногда он смотрит на руки и не узнает рисунка, осознание запаздывает и не поспевает за взглядом. Это пугает. Не хочется терять остатки себя. «Слушаюсь, господин», - звенит далеко в его сознании. И тогда он вспоминает – великий вампир, Алукард. Потерянный в самом себе.
Слова льются одно за другим, он их почти не узнает, но с каждым звуком приходят воспоминания. Да, авианосец. Да, приказ. Да, Интегра Хеллсинг. Да…
В темноте склепа он тихонько подпевает, отстукивая каждый факт по подлокотнику и силясь его запомнить. Тяжело.
Как же зовут эту девчонку, за которую цепляется его память? Тощая черноволосая жердь…
«Неважно, мой господин, слушайте меня», - кажется, она пока не намерена теряться.
«Это хорошо», - смыкает он веки.
Это очень хорошо. Очень хорошо быть не одному. А музыка все льется. А песня все звучит.
это мощно.